Журналисты о войне

29 мая 2020 - Администратор

 Пермская краевая организация Союза журналистов России готовит к изданию сборник воспоминаний пермских журналистов, чьи детские годы пришлись на Великую Отечественную войну, – «Детство, опаленное войной».

ОТ РЕДАКЦИИ Ивана Григорьевича Ёжикова в Нытвенском городском округе знают многие. Он был большим другом таких известных людей, как Виктор Иванович Хомутов из д. Постаноги, не пропускал ни одной встречи поэтов из проводимых на гостеприимной постаноговской земле. Соответственно, был коллегой и также дружил с недавно ушедшим от нас Григорием Владимировичем Трясцыным. Хорошо знают его и все нытвенские журналисты, а еще многие жители поселка Новоильинского, где находилась любимая дача Ивана Григорьевича, где на лоне природы он отдыхал и душой, и сердцем. 

КЛАВДИЯ

Кончается ночь. Клавдия сидит у печки, моет, складывает в чугунок картошку. Четверо ее детей-погодков еще спят. Она слышит, как ворочается во сне Надюша. Пора бы ей в школу, да куда там: немчура кругом… Проснулся младшенький, захныкал сразу: – Бабо, картопли хочу. Баба Ганна, уже не слезавшая с печи и еще чумная от вчерашней бомбежки их села, сердито сказала: – Жды, он немец ужэ вэзэ тоби картоплю. И чуть приподняла руку вверх. Клавдия поставила чугунок в печку, уронила голову на руки. Ох, как ей надоело ходить к односельчанам, выпрашивать у них последнее. Люди не отказывают, дают крохи и вздыхают, вздыхают. То ли они ее жалеют, то ли жалко им расстаться с горбушкой клейкого хлеба. Клавдия боится этих вздохов больше, чем голода. Сколько раз говорила она себе, что больше не пойдет, но плач детей выгонял ее снова, и она неслась, как перекати-поле, от одного крылечка до другого. Третий год воюет где-то ее Степан. За стенкой, в саду, среди покалеченных яблонь стоят немецкие танки, и неизвестно, когда их выкурят отсюда. В окно часто застучали. Дремота – вспугнутая птичка – улетела. Среди беспорядочно закрутившихся мыслей выплыла, наконец, одна: «Гестаповцы. Уведут сейчас...» – Клаво, Клавка! – услыхала она голос соседки. Клавдия метнулась к занавешенному окну, отпахнула шахматное одеяльце: «Боже мий!» Над соседней хатой ветер трепал красный платок. С его обмахрившихся краев летели во двор искры. Клавдия выскочилаиз хаты, в растерянности ломая пальцы, не зная, за что ухватиться, пока из настежь растворенных дверей не донесся плач. – Чого стоишь, халява?.. Одягай дитэй! – накинулась она на восьмилетнюю дочку Надю, припавшую к окну, а сама полезла на печь за матерью. Восьмидесятилетняя баба Ганна, разбитая параличом, все поняла, не боялась смерти, но не хотела умирать в чужой хате. – Залыш мэнэ, Клаво, робы свое… Клавдия накинула на высохшие материнские плечи старый кожушок с древним запахом пота, овчины и еще чего-то родного и домашнего, сняла мать с печи и понесла к риге, стоявшей в дальнем конце огорода. Клавдии стало жарко. Холод немного освежил ее, но она задыхалась. Они уже шли по огороду, когда баба Ганна застонала. Клавдия оглянулась и увидела, что на хате загорелся угол крыши. Она опустила мать на землю и побежала назад. Старуха не отводила глаз от пылавшей хаты. Крыша горела костром, и при резких порывах ветра обнажались черные ребра стропил. Баба Ганна услышала кашель, надрывный, изнуряющий кашель дочери. Из сада показалась Клавдия, облепленная детьми. Пятилетний Андрейка, ревя, топал сзади, судорожно зажав в кулачке край материнской юбки. Гришу и Лену Клавдия несла на руках. Надя семенила спереди. Оставив детей в pигe, она перенесла туда и мать, кинулась спасать добро, да запоздала... Хата сгорела дотла. Клавдия ходила вокруг страшного, закопченного остова печи, выковыривая из золы кое-что из утвари. ...Прошла еще одна ночь. Вставало солнце. Озябшие дети, кое-как согревшись, уснули. Бабка Ганна ворочалась, вздыхала, но молчала. Клавдия разбирала тряпье, вынесенное из хаты. То и дело она поднимала голову и прислушивалась. Со стороны Осиновки глухо погромыхивало: била наша артиллерия. Этот осенний гром она слушала уже пятый день. В нем было ее спасение от холода, от голода, от смерти. Если бы не близкий гром, Клавдия не осталась бы в этом стылом сарае, попросилась бы к кому-нибудь перебедовать зиму. – Тепер дожывэмо, – шелестела она губами. Клавдия не знала, чем завтра накормить детей, как обогреть их. У нее не было ничего, кроме надежды, и эта надежда не давала ей свалиться. Проснулся годовалый Гришенька, закутанный, как луковица, в десять одежек. У него снова заплыли глаза, и он уже не открывал их. Клавдия промыла их травяным отваром, рецепт которого подсказали ей сердобольные бабы. Она водила перед Гришиным лицом пальцами, подносила и отнимала ложечку, совала ему, чуть ли не под нос, его любимого кота, но Гриша не тянул ручонок. Он ослеп. Он не видел, как плакала над ним Клавдия. А она боялась представить себе укоризненный взгляд Степана: не уберегла. Она верила в какоето чудо, неотлучно колдовала над Гришей, пока дети не начинали реветь от голода. Громыхание было все ближе. Порой ей казалось, что она слышит отдельные орудийные выстрелы. Нет, теперь уже помирать нельзя. Если уж совсем невмоготу станет, обменяет она костюм Степана. Его сшили перед самой войной, этот бостоновый темно-синий костюм. Молчаливый Степан светлел лицом, когда надевал его. Да и она любовалась, не решаясь похвалить вслух. Клавдия так хотела сохранить костюм, обрадовать Степана, когда он вернется. Они наживут другой, само собой, но она мечтала сохранить этот. Костюм сулил ей надежды на другие дни. Ну хоть бы один светлый день, чтобы оторвать от себя цепь несчастий, цепь, которая все ниже клонила ее к земле. И все-таки придется его снести. Он был последним сокровищем в ее хозяйстве, за который могли еще дать что-нибудь из продуктов. Она бы и сегодня отнесла, да на кого бросишь детей. А заветный костюм лежал в уголке, завязанный в узелок, и ждал своего часа. Он, как скатерть-самобранка, мог стать не только картофелем или хлебом, а даже маслом. В селах, где немцы не квартировали, а бывали наездами, собирая дань, колхозники сумели кое-что припрятать. Там не очень голодали и даже могли оделить при случае, не даром, конечно, а в обмен на хорошую вещь. Кончался ноябрь. Наступала зима, а наших все не было. Утренний морозец залезал во все щели риги. Надя с Андрейкой придумали новую игру: у кого дольше пар изо рта пойдет. У Андрейки получалось лучше. Но однажды, проснувшись утром, он не захотел больше играть и даже не встал с кровати. У него обметало губы, разламывалась голова. Клавдия принялась городить посредине риги что-то вроде каменки: не околевать же с холоду. Надя помогала ей, носила с пожарища кирпичи. Когда печурка была готова, они с грехом пополам разожгли ее. Дым забивался в рот, в нос, резал глаза. Дети чихали, баба Ганна задыхалась. Клавдия придвинула Андрейкину кровать прямо к нагретым кирпичам, чтобы хоть капелька тепла доставалась сыну. А ему становилось все хуже. На шее, чуть пониже уха, назревал здоровенный чирей. И чем больше рос он, тем больше клонилась набок Андрейкина голова, больно было ею вертеть. Андрейка мычал и тыкал пальцем, если что-нибудь просил. Клавдия ждала, что вот-вот чирей прорвется, и выздоровеет сын. Но его обезображенное лицо с каждым днем все бледнело, болячка вздулась, покрылась глянцем. В ригу заглянула худая, проворная соседка Гапка. – Мэду йому трэба, – решительно сказала она, ощупав лицо и шею Андрейки. – Мэду? – лоб Клавдии покрылся испариной. Она знала, что стакан соли стоит сто рублей, да и за такие деньги ее трудно достать. А почем мед, она не знала. Ей не верилось, что где-то на этой выжженной и разграбленной земле кто-то держит еще мед... А может, и есть у кого. Близко тут нет. А вот если податься к Ряженску, там можно поспрашивать: до войны те села славились гречихой. Только вот далековато. Обыденкой не сходишь, а домочадцев оставить не с кем. – У тэбэ е що-нэбудь отдать? – Е, – закивала головою Клавдия, посмотрев в угол, и в отчаянии добавила: – Та як же я брошу дитэй? – Побудуть дэнь, – строго сказала Гапка и засобиралась уходить, а потом, сжалившись, добавила: – Иды, я пригляну за дитьмы и бабою Ганной. Иды, а то не выживэ малэ. Завернув в узелок костюм и хороший кожаный кошелек, Клавдия сразу после полудня отправилась в дорогу. Когда она выходила, даже Андрейка перестал стонать. Он проводил ее взглядом своих карих, запавших, тоскующих глаз. Этот взгляд, как попутный ветер, толкал ее в спину. ...На третий день Клавдия возвращалась домой. Поравнявшись с крайней хатой своего села, она увидела солдатскую колонну, остановилась и больше не могла ступить и шагу. Колонна двигалась медленно. Вдоль всей улицы села группами и поодиночке стояли селяне. Металась на радостях детвора. Клавдия видела, как Настя Остапчукова, остановив пожилого солдата, ткнулась лицом в его шинель, и заходили ее плечи. А Клавдии так нельзя. У нее чахотка. А она ведь тоже ждала. И в эту минуту ей больше всего на свете хотелось притронуться хотя бы к краешку серой, пропитанной потом шинели. Но не решилась… Рука Клавдии сама полезла в карман, где стоял стакан с медом. Клавдия еще раздумывала, достать ли. Но рука потянулась сама… Клавдия вынула стакан, завернутый в беленькую чистенькую тряпочку, и протянула солдатам. Тощий, с каланчу ростом, заросший сизой щетиной боец взял стакан, благодарно кивнул, и ее сокровище мигом исчезло в его бездонном кармане. Мимо нее шли и шли усталые, сосредоточенные солдаты. Она зорко вглядывалась в их лица: не покажется ли... – Мамо! – откуда-то вывернулась Надя и, ткнувшись головой в Клавдин живот, заревела: – Андрейка… Клавдия ойкнула, чуть-чуть подогнув ноги, будто по ним ударили, побежала. Некрасиво, тяжело бежала она шагов с полсотни. Потом остановилась, схватившись рукой за грудь, и стала медленно оседать на снег. Горе, как ножом, полоснуло ее по сердцу. Голова закружилась. Левая нога подвернулась, правая вытянулась кпереди вбок. Клавдия широко открыла рот, в горле захрипело. Клавдия приклонилась к земле. В последний миг сознания она ощутила солоноватый, тяжелый вкус крови, заполнявшей рот. Плачущая Надя ползала возле матери. Подошел солдат, поднял девочку, передал подбежавшим крестьянкам, а сам наклонился над Клавдией. Потом медленно выпрямился и снял шапку. Проходившие солдаты тоже обнажали головы перед Клавдией, стывшей в земном поклоне.

Материалы опубликованы в целях реализации социального проекта «Детство, опаленное войной» при финансовой поддержке администрации губернатора Пермского края.

 

 

 

Комментарии (0)

← Назад

Яндекс.Метрика